сегодня 70 лет со дня премьеры
(Мюнхен. Краус), да и вообще день премьер: Шестой Чайковского, Eine Alpensinfonie, у старостильников - Ивановой ночи Мусоргского. И, коль всегдашний набор лейтмотивов собирается, куда ж без Гульда - 28/10/1946 он получил консерваторский диплом. Посетил вчера в Жуковке ДР Л., подавали в т.ч. чебуреки с бараниной, и Витя Лукьянов - лучший на мой взгляд "песенник" в России посл. 20 лет - исполнил чудесное:
С каждым ударом сердца Прошлое всё яснее
Кажется, ставит время точки над i,
Кажется, в юном мире Искренней и сильнее
Каждый любил и верил В силу любви
(припев)
Никто, кроме тебя
Не может приостановить это время
Никто, кроме тебя,
Не может заставить сиять этот мир...
В пятницу сидел в чебуречной (с "мега-чебуреком" с бараниной в меню) у Фаланстера и дома Нирнзее, с Мартыновым и (победитель на баховском конкурсе в 1968 и невозвращенец из Бельгии в год высылки Солженицына и Мамлеева) - А.говорил о единственной своей встрече с Волконским, когда они лишь поздоровались в кафе, но спустя много лет, Волконский в мемуарах писал, что разговаривал с А. и бла-бла-бла - "откуда это? как это объяснить?" - недоумевал А. Трудно заподозрить Волконского в злонамеренности такого рода, но мб это некая аберрация? Например, я всю юность был уверен в том, что Фидель подбрасывал меня на руках, когда был в Москве - и уж расспросив мать и сопоставив факты, я понял, что этого не было. Сон? Пятничное утро было праздничным: Ид аль-Адха, и я невольно вспомнил вечер накануне, в высотке Эриксона, когда, слушая "Упражнения Гвидо", я под конец уже подумал: а была ли вообще за этот час хоть одна интересная мысль в моей голове? понял, что нет, только хлам и ерунда, не считая мыслей о прекрасной музыке и тонкостях исполнения, - вдруг как бы само по себе и появилось:
В пятницу же написал в Норвегию - узнай, мол у Замараева, где моя старинная мандолина, . А вечером попадаю на концерт мандолины и получаю письмо из Норвегии от знакомого, с к-м растерялись лет 20 назад. Мандолина и чебуреки очень давно не появлялись в окружающем ландшафте, много лет...
в Москве выпал 1й снег, в Еврозоне перевели стрелки, в РФ осталось уродское летнее. из сети:
вчера были годовщины смерти Пинеля, снявшего цепи с сумасшедших - и, пожалуй, самого любимого мною посл. годы дирижёра - Кнаппертсбуша.
Я же посетил "Упражнения и танцы Гвидо" Мартынова - опера исполнялась в ведущем на север Милютинском переулке, где расположены два из трёх католических храмов Москвы, в т. ч. храм св. Людовика, к-й я любил посещать в юности... Однажды он мне приснился, очень странный сон, к-й я помню много лет. Концерт происходил в самом высоком доме Москвы 1909 года (до постройки дома Нирнзее в Гнездниковском), сооружённом Эриксоном - б. Центр. телефонной станции.
Опера основана на 6 тонах, , т.е. вместо гурджиевских двух толчков был только один: ми-фа. Кстати, за посл. 200 лет камертон повысился, и то, что мы слышим сейчас как "ми" было прежде "фа". Только этот полутон и существовал, никаких си-до. И Мартынов убедительно иллюстрировал относительность привязки ступени к звуковысотности. Шесть же тонов Гвидо он увязал с шестью ступенями восхождения к Богу в трактате св. Бонавентуры.
При входе в полуразрушенный зал висела табличка
Вообще был прекрасный вечер - и музыка, и исполнение, и место. Во вступит. слове Юровский, говоря о лондонской премьере Вита Нова, произнёс замечательное - "большой успех у публики был вызван непониманием". А из вступит. слова автора я процитирую:
Принцип модерна - ужасно говорить об ужасном. Это была правда XX века, репрезентированная Чёрным квадратом или "Герникой" . Ужас этого безвоздушного замкнутого пространства понятен при сопоставлении с более ранними картинами, в которых пространство наполнено благодатью - например, с
иллюстрациями XI века к "Толкованию на Апокалипсис" Беатуса. В переводе с греч., "апокалипсис" - это "откровение", и чем заканчивается этот текст? Я думаю, что Гвидо - самый великий человек в истории западно-европейской музыки, стрелочник, задавший её направление. Я же занимаюсь не совсем музыкальной деятельностью, музыка для меня - это способ продемонстрировать цивилизационный рубеж, на котором мы находимся. Совр. российские оперы стоят на позиции Герники - наша разница не эстетическая и даже не мировоззренческая, мы относимся к разным антропологическим типам, я - ничтожный носитель не ужасного, а прекрасного апокалиптического начала, они находятся в XX веке, а я себя ощущаю в XXI.